Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А
перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных,
То сельский дом — и у
окнаСидит она… и всё она!..
Но в продолжение того, как он
сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и
перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в
окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Когда Самгин очнулся, — за
окном, в молочном тумане, таяло серебряное солнце, на столе сиял самовар, высоко и кудряво вздымалась струйка пара,
перед самоваром
сидел, с газетой в руках, брат. Голова его по-солдатски гладко острижена, красноватые щеки обросли купеческой бородой; на нем крахмаленная рубаха без галстука, синие подтяжки и необыкновенно пестрые брюки.
Снимок — мутный, не сразу можно было разобрать, что на нем — часть улицы, два каменных домика, рамы
окон поломаны, стекла выбиты, с крыльца на каменную площадку высунулись чьи-то ноги, вся улица засорена изломанной мебелью, валяется пианино с оторванной крышкой, поперек улицы — срубленное дерево, клен или каштан,
перед деревом — костер, из него торчит крышка пианино, а пред костром, в большом, вольтеровском кресле, поставив ноги на пишущую машинку, а винтовку между ног,
сидит и смотрит в огонь русский солдат.
Один
сидел у
окна, подняв брови и выставив губы, глядел
перед собою, как будто стараясь вспомнить что-то.
Помнил ли я ее? О да, я помнил ее! Я помнил, как, бывало, просыпаясь ночью, я искал в темноте ее нежные руки и крепко прижимался к ним, покрывая их поцелуями. Я помнил ее, когда она
сидела больная
перед открытым
окном и грустно оглядывала чудную весеннюю картину, прощаясь с нею в последний год своей жизни.
Наконец меня позвали к отцу, в его кабинет. Я вошел и робко остановился у притолоки. В
окно заглядывало грустное осеннее солнце. Отец некоторое время
сидел в своем кресле
перед портретом матери и не поворачивался ко мне. Я слышал тревожный стук собственного сердца.
Самый город стоит на горе, а под горой есть слобода. Я жил в этой слободе в маленьком домике. Домик стоял на дворе, и
перед окнами был садик, а в саду стояли хозяйские пчелы — не в колодах, как в России, а в круглых плетушках. Пчелы там так смирны, что я всегда по утрам с Булькой
сиживал в этом садике промежду ульев.
В субботу,
перед всенощной, кто-то привел меня в кухню; там было темно и тихо. Помню плотно прикрытые двери в сени и в комнаты, а за
окнами серую муть осеннего вечера, шорох дождя.
Перед черным челом печи на широкой скамье
сидел сердитый, непохожий на себя Цыганок; дедушка, стоя в углу у лохани, выбирал из ведра с водою длинные прутья, мерял их, складывая один с другим, и со свистом размахивал ими по воздуху. Бабушка, стоя где-то в темноте, громко нюхала табак и ворчала...
Как сейчас я его
перед собой вижу. Тучный, приземистый и совершенно лысый старик, он
сидит у
окна своего небольшого деревянного домика, в одном из переулков, окружающих Арбат. С одной стороны у него столик, на котором лежит вчерашний нумер «Московских ведомостей»; с другой, на подоконнике, лежит круглая табакерка, с березинским табаком, и кожаная хлопушка, которою он бьет мух. У ног его
сидит его друг и собеседник, жирный кот Васька, и умывается.
Пока на прощанье пили чай у Манефы, Самоквасов
сидел у
окна рядом с Марко Данилычем и угодничал
перед ним, стараясь ему полюбиться.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись на стуле у
окна, близ хозяина, глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он на Настю, а после того не смотрел и в ту сторону, где
сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу
перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
Мать Агния у
окна своей спальни вязала нитяной чулок.
Перед нею на стуле
сидела сестра Феоктиста и разматывала с моталки бумагу. Был двенадцатый час дня.
Розанова
сидела под
окном, окруженная Ольгой Сергеевной и Софи.
Перед ними стоял, держа сзади фуражку, Помада, а Зина с многозначительной миной на лице тревожно ходила взад и вперед по зале.
Нужно быть хорошим художником, чтобы
передать благородное и полное, едва ли не преимущественно нашей русской женщине свойственное выражение лица Лизы, когда она,
сидя у
окна, принимала из рук Помады одну за друг гой ничтожные вещицы, которые он вез как некое бесценное сокровище, хранил их паче зеницы ока и теперь ликовал нетерпеливо, принося их в дар своему кумиру.
Майор по-прежнему насмешливо пожал плечами, но послушался Миропы Дмитриевны; Людмила, как нарочно, в это время
сидела, или, лучше сказать, полулежала с закрытыми глазами в кресле у выставленного
окна. Майор даже попятился назад, увидев ее…
Перед ним была не Людмила, а труп ее. Чтобы не мучить себя более, он возвратился к Миропе Дмитриевне.
Павел не мог довольно налюбоваться на нее, когда она
сидела у
окна, с наклоненною головой,
перед пяльцами.
Перед раскрытым
окном красивого дома, в одной из крайних улиц губернского города О… (дело происходило в 1842 году),
сидели две женщины: одна лет пятидесяти, другая уже старушка, семидесяти лет.
— Я? —
сидя на лавке и оглядываясь, воскликнул Игнат. — За минуту
перед ними лесник прибег — стучит в
окно, — держитесь, ребята, говорит, лезут на вас…
Калинович слушал Петра Михайлыча полувнимательно, но зато очень пристально взглядывал на Настеньку, которая
сидела с выражением скуки и досады в лице. Петр Михайлыч по крайней мере в миллионный раз рассказывал при ней о Мерзлякове и о своем желании побывать в Москве. Стараясь, впрочем, скрыть это, она то начинала смотреть в
окно, то опускала черные глаза на развернутые
перед ней «Отечественные записки» и, надобно сказать, в эти минуты была прехорошенькая.
Левая часть нижнего этажа была совершенно скрыта от постороннего глаза, шторы на
окнах были всегда спущены, а
перед дверью, ведшею из громадных сеней с шестью колоннами в эту половину, всегда в кресле
сидел седой швейцар, встававший при входе посетителя и неизменно повторявший одну и ту же фразу...
В таком положении были дела их до самой той минуты, когда Глафира Васильевна попросила Жозефа подождать ее за ее дверью, и он,
сидя на лестничном
окне, перепустил
перед своими мысленными очами ленту своих невеселых воспоминаний. Но вот сердце Жозефа встрепенулось; он услыхал сзади себя бодрый голос Глафиры, которой он приготовил сегодня эффектнейший, по его соображениям, сюрприз, вовсе не ожидая, что и она тоже, в свою очередь, не без готовности удивить его.
На другой день в той же комнате, у
окна, стоял Рендич;
перед ним, закутавшись в шаль,
сидела Елена.
Стемнело; сад скрылся и стоял там, в темном одиночестве, так близко от нас. Мы
сидели перед домом, когда свет
окна озарил Дика, нашего мажордома, человека на все руки. За ним шел, всматриваясь и улыбаясь, высокий человек в дорожном костюме. Его загоревшее, неясно знакомое лицо попало в свет, и он сказал...
Лелька пришла к себе поздно, пьяная от восторга, от споров, от умственного оживления, от ярких просторов развернувшейся
перед нею большой, захватывающей работы. Поставила в кухне на примусе кипятить чайник, а сама села на подоконник итальянского
окна, охватив колени руками, — она любила так
сидеть, хотя зимою от морозных стекол было холодно боку.
Проехала печальная процессия, и улица вновь приняла свой обычный вид. Тротуары ослизли, на улице — лужи светятся. Однако ж люди ходят взад и вперед — стало быть, нужно. Некоторые даже
перед окном фруктового магазина останавливаются, постоят-постоят и пойдут дальше. А у иных книжки под мышкой — те как будто робеют. А вот я
сижу дома и не робею.
Сижу и только об одном думаю: сегодня за обедом кислые щи подадут…
"Зачем я это ей сказал?" — думал на следующее утро Литвинов,
сидя у себя в комнате,
перед окном. Он с досадой пожал плечами: он именно для того и сказал это Татьяне, чтоб отрезать себе всякое отступление. На
окне лежала записка от Ирины; она звала его к себе к двенадцати часам. Слова Потугина беспрестанно приходили ему на память; они проносились зловещим, хотя слабым, как бы подземным гулом; он сердился и никак не мог отделаться от них. Кто-то постучался в дверь.
— Постой-ка!.. Ведь это, никак, придется близко святой?.. Ну так и есть!.. Мне сказывала мамушка Власьевна, что в субботу на Фомино воскресенье ей что-то ночью не послалось; вот она
перед светом слышит, что вдруг прискакали на боярский двор; подошла к
окну, глядь:
сидит кто-то в телеге, руки скручены назад, рот завязан; прошло так около часу, вышел из хором боярский стремянный, Омляш, сел на телегу подле этого горемыки, да и по всем по трем.
Это помещение, не очень большое, было обставлено как гостиная, с глухим мягким ковром на весь пол. В кресле, спиной к
окну, скрестив ноги и облокотясь на драгоценный столик,
сидел, откинув голову, молодой человек, одетый как модная картинка. Он смотрел
перед собой большими голубыми глазами, с самодовольной улыбкой на розовом лице, оттененном черными усиками. Короче говоря, это был точь-в-точь манекен из витрины. Мы все стали против него. Галуэй сказал...
Как нарочно, погода стояла чудная, и,
сидя день и ночь над тетрадками лекций, я мучительно завидовал каменщикам, сидевшим
перед нашими
окнами с обвязанными тряпками ступнями на мостовой и разбивавшим упорные голыши тяжелым молотком.
Олимпиада Самсоновна
сидит у
окна в роскошном положении; на ней шелковая блуза, чепчик последнего фасона. Подхалюзин в модном сюртуке стоит
перед зеркалом. Тишка за ним обдергивает и охорашивает.
Было Благовещение. Андрей Иванович лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о Ляхове. За перегородкою пьяные ломовые извозчики ругались и пели песни. Александра Михайловна
сидела под
окном у стола;
перед нею лежала распущенная пачка коричневых бланков, края их были смазаны клеем. Александра Михайловна брала четырехгранную деревяшку, быстро сгибала и оклеивала на ней бланк и бросала готовую пачку в корзину; по другую сторону стола
сидела Зина и тоже клеила.
Саша (
сидит у открытого
окна) и Осип (с ружьем через спину, стоит
перед окном).
Серебряков(
сидит в кресле
перед открытым
окном и дремлет) и Елена Андреевна (
сидит подле него и тоже дремлет).
Суд был в четверг. Но прошло уже воскресенье, а старик всё не возвращался, и не было никаких известий. Во вторник
перед вечером Варвара
сидела у открытого
окна и прислушивалась: не приедет ли старик. В соседней комнате Липа играла со своим ребенком. Она подбрасывала его на руках и говорила в восхищении...
Поодаль от них
сидел задумавшись, подле
окна, молодой человек, закутанный в серую шинель;
перед ним стояла недопитая рюмка ликера и лежал ломоть черствого хлеба.
В тот же день сводчик и ходатай по разного рода делам Григорий Мартынович Грохов
сидел за письменным столом в своем грязном и темноватом кабинете,
перед окнами которого вплоть до самого неба вытягивалась нештукатуренная, грязная каменная стена; а внизу на улице кричали, стучали и перебранивались беспрестанно едущие и везущие всевозможные товары ломовые извозчики. Это было в одном из переулков между Варваркой и Ильинкой.
Иногда он говорил час и два, всё спрашивая: слушают ли дети?
Сидит на печи, свеся ноги, разбирая пальцами колечки бороды, и не торопясь куёт звено за звеном цепи слов. В большой, чистой кухне тёплая темнота, за
окном посвистывает вьюга, шёлково гладит стекло, или трещит в синем холоде мороз. Пётр,
сидя у стола
перед сальной свечою, шуршит бумагами, негромко щёлкает косточками счёт, Алексей помогает ему, Никита искусно плетёт корзины из прутьев.
Летом у среднего
окна залы, на спокойном кресле,
перед опрятным рабочим столиком, почти всегда
сидит молодая женщина, которой нынче уже лет за тридцать.
Я не пошел несколько дней.
Перед вечером, когда я опять
сидел в беседке платформы, пассажирский поезд, шедший из Москвы, стал замедлять ход. Опять замелькали освещенные
окна, послышалось жужжание замкнутой вагонной жизни. Но когда поезд тронулся, на платформе осталась одинокая женская фигура…
Иногда Евсей думал, что
перед ним
сидит искусно сделанная кукла, а в ней спрятан маленький, сморщенный человечек, похожий на чёртика, и что, если на эту куклу громко крикнуть, чёртик испугается, выскочит из неё и убежит, прыгнув в
окно.
Согнувшись, упираясь руками в колени, я смотрю в
окно; сквозь кружево занавески мне видно квадратную яму, серые стены ее освещает маленькая лампа под голубым абажуром,
перед нею, лицом к
окну,
сидит девушка и пишет.
Между тем граф часу в первом пополудни был по-прежнему в своей гостиной: хотя туалет его был все так же изыскан, но он, казалось, в этот раз был в более спокойном состоянии духа, чем
перед первым визитом Анны Павловны: он не ходил по комнате тревожными шагами, не заглядывал в
окно, а спокойно
сидел на диване, и
перед ним лежала раскрытая книга.
Однажды поутру, часов в двенадцать, всё семейство Перекатовых собралось в гостиную. Муж, в зеленом круглом фраке, высоком клетчатом галстухе и гороховых панталонах с штиблетами, стоял
перед окном и с большим вниманием ловил мух. Дочь
сидела за пяльцами; ее небольшая, полненькая ручка в черной митенке грациозно и медленно подымалась и опускалась над канвой. Ненила Макарьевна
сидела на диване и молча посматривала на пол.
Василиса и Дарья стояли, каждая по концам стола, с поднятыми кулаками;
перед ними близ
окна сидела Акулина; она, казалось, не старалась скрывать своего горя и, закрыв лицо руками, рыдала на всю избу…
Марфа Андревна недолго стояла в своем наблюдательном созерцании: разбойники ее заметили и сейчас же одним ударом приклада сшибли ее с ног, бросили на пол и тоже завязали ей рот. При ее глазах взламывали ее сундуки, забирали ее добро, вязали все это в узлы и выкидывали за
окно прямо на землю или
передавали на веревках темным страшным людям, которые, как вороны,
сидели на ветвях черной липы и утаскивали все, что им подавали.
На другой день, утром, Маруся, одетая просто, но изысканно и не без кокетства,
сидела у
окна и поджидала. В одиннадцать часов Топорков промчался мимо, но не заехал. После обеда он еще раз промчался на своих вороных
перед самыми
окнами, но не только не заехал, но даже и не поглядел на
окно, около которого
сидела Маруся, с розовой ленточкой в волосах.
Тася подняла глаза. Прямо
перед окном на ветке старой липы, росшей у дома в простенке между двумя
окнами классной комнаты,
сидела небольшая черная птица, едва оперившаяся, с желтым клювом и смешными, круглыми, глупыми глазами.
Я начал говорить ему, что посягательство Капитолины на него совсем уж не так серьезно, как он его себе представляет, и что надо посмотреть и подождать. И даже, как оказалось, ждать-то было недолго. Мы беседовали,
сидя на полу
перед печью спинами к
окнам. Время было близко к полночи, и с той поры, как Коновалов пришел, прошло часа полтора-два. Вдруг сзади нас раздался дребезг стекол, и на пол шумно грохнулся довольно увесистый булыжник. Мы оба в испуге вскочили и бросились к
окну.
Каждый день, с восьми часов утра до двух часов пополудни, Ферапонтов
сидел за своей конторкой, то просматривая с большим вниманием лежавшую
перед ним толстую книгу, то прочитывая какие-то бумаги, то, наконец, устремляя печальный взгляд на довольно продолжительное время в
окно, из которого виднелась колокольня, несколько домовых крыш и клочок неба.